kvisaz (kvisaz) wrote,
kvisaz
kvisaz

Categories:
  • Music:

Зомби-Челлендж -- 08 Зомби и мороженое

Что я знаю о горах? Я вырос среди них. Правда, они были совсем уж маленькими. Самая высокая вершина в нашем районе поднимается на четыреста семьдесять пять метров. Там даже снега летом нет. И это плохо, потому что зомби не мерзнут.

В больших горах на леднике зомби и летом останавливаются. Сделают пару десятков шагов, подёргаются, да так и застынут. Видите ли, мясо на льду дубеет. Человек себя постоянно хранит горячим, выше температуры замерзания. А мертвякам как себя хранить? Да никак, потому что тупые они, хоть и бессмертные.

И уж зомби на перевале замерз, ты уж тут не теряйся. Подбегай с топором или с пилой, да чем хочешь, и начинай их разбирать на запчасти. Один лыжник в Шерегеше, говорят, вообще сноубордом орудовал. Заточил у своей доски один край об камни, и патрулировал так ледник. Заодно и катался, да так чудно – то подпрыгнет, то перевернётся в воздухе. Всё хотел научиться в прыжке башку отрубать или там что придётся. Ну, молодые ели он таки наловчился срезать, не сходя со сноуборда. А до зомби так и не дошёл. Говорят, как-то по краю обрыва мчался на доске и на повороте ошибся – махнул с высоты в двести метров, только столб снежной пыли и видели. Но я что-то отвлёкся.

Значит, бегал я в своих карликовых горах с охотником Митей. В первую зиму нормально было, а вот весной, когда из-под сугробов всякие белки и бурундучки начали оттаивать, стало чуть хуже. У нас высота ещё меньше, чем в Шерегеше, на вечные снега надежды нет. И ни сноуборда заточенного, ни даже самой завалящей лыжной палки.

Одно хорошо – что только белки и прочая мелочь. Крупные твари, типа волков или, не приведи господи, медведей, в горы не поднимались, им сейчас и в городах интересно было. Ну так мелочёвку мы ножами строгали, Митя – охотничьим тесаком, а я своим перочинным, что успел из дома осенью захватить.

Жили мы в охотничьей избушке между двумя вершинами, в лесистом распадке. Кругом деревья и скалы, со стороны не увидишь. Огонь разводили только ночью, чтобы дым никто не заметил. Жрали ягоды, грибы, консервы и сухое молоко. По весне, когда припасы растаяли вместе со снегом, даже молодую хвою жевали. Какой вкус? Да неважный. Одно слово - хвоёвый.

И однажды утром, когда нам совсём хвоёво стало, говорю я Мите:
- Сдаётся мне, еще пару дней такой диеты, и мы друг на друга начнём смотреть не как товарищи. Предлагаю, пока зубы окончательно не легли на полку, спуститься в ближайший посёлок и посмотреть, какие там шансы насчёт жратвы.
- Шансы там, скорее всего такие, что если бы я лёг на вершину горы и начал стрелять в Луну, то вероятность того, что с неё упадёт подстреленный заяц, показалась бы нам близкой к единице, - отвечает мне Митя. – Но ты прав, уж лучше в посёлке повеселиться напоследок, чем здесь мертвых белочек строгать.

Патроны мы с ним берегли. Для живых, не для мертвых, ясен порох – что мы, дебилы, из фильмов Джона Ромеро. Ещё в августе, когда начались перебои с едой и водой, в городах и деревнях такой беспредел пошёл, что я сразу в леса рванул. И как только слышал человеческую речь, в кусты ложился или за сто метров обходил. Зомби что, фигня. От многих можно даже на дерево залезть. От медведя-зомби, правда, не залезешь. Топтыгин и после смерти неплохо по деревьям лазит. Но от зомби-людей или там собак – на дереве самое-то спасаться. Или можно просто убежать, особенно по бурелому или сложной местности. А вот живой тебя и за двести метров снять может. Так что хранили мы патроны, в общем.

В общем, спустились мы на лыжах в посёлок под сопкой. За зиму, понятное дело, улицы от снега никто не чистил, так что замело его почти по самые крыши. Где-то местами протаяло, что вторые этажи видны, но в основном – только трубы и антенны.

Одна антенна мне особо понравилась. Хозяин её бывший из тонкого листа металла сделал. Я решил, что такой лист можно хоть на ножи пустить, хоть на пилу. У меня-то только перочинный нож, да трухлявый пистолет Макарова, который я с мертвого лесника снял, который за мной осенью гнался, да в ручей провалился, так там и обледенел. Я потом вернулся – смотрю, стоит, как Дед Мороз. Ножом-то его обколол с краёв, чтобы карманы обшарить, да и снял Макаров. Правда, поздно пришёл, раньше надо было, пистолёт уже ржой подёрнулся. Но в споре все равно бы сгодился, так что я его таскал, как дополнительный аргумент к Митиной "Сайге".

В общем, решил я эту антенну отодрать, чтобы потом по хозяйству использовать. Митя увидел, рассмеялся.
- Неужто телевизор на сопку хочешь поставить? – говорит.
- Какой телевизор? Я её на топор или лыжу использую, - отвечаю. – Или на то и то сразу. Может, у меня с детства мечта на заточенном сноуборде покататься.

Он махнул рукой и пошёл дальше в окна заглядывать. А я антенну дальше ломаю. Лист гнётся, падла, гремит, но не сдаётся. Хороший металл, думаю. Точно под лыжу использую. Или под пилу. Или под лыжу-пилу. Хотя стоп, зубцы же об снег тормозить будут. Гм, но если край с ними кверху загнуть, тогда не будет. Тогда в чём смысл?

С такими мыслями я бью по антенне рукой, ногой, ржавым пистолетом, и, наконец, отрываю её от насеста – вместе с палкой.

Краем глаза вижу – Митя возвращается. Хватаюсь за отломанную палку с листом из рыжего металла и поворачиваюсь.
- Гляди, какую я лопату для снега надыбал! – говорю.

И вижу, что это не друг мой, а самый настоящий зомби. Медведь-перестарок, с седой гривой и одной лапой. Где он вторую лапу оставил, не знаю – может, волки отгрызли, а может, сам нечаянно отломал, когда оттаивал. Да мне и одной бы лапы хватило. Потому что каждый коготь на ней – что охотничий нож у Мити.

Я лопату выставил перед собой, а медведь прёт, как бульдозер, и таранит мою лопату. Антенна согнулась и спружинила, палка вырвалась и как даст мне под дых. У меня аж звёзды из глаз посыпались, чуть сразу не упал там же. Хорошо, хоть отскочить успел, медведь мимо проскочил, с крыши сорвался и упал в сугроб. От живого бы я так не увернулся. От зомби-шатуна увернуться можно, только замаешься уворачиваться, потому как гнаться за тобой он может хоть вечность. Это мне Митя рассказывал.

Слышу, медведь выбирается из сугроба. А жить мне ещё хочется, даром, что такой голодный, что уже готов суп из мёртвых белочек варить. Мы с Митей на зомби не охотились, и вообще брезговали мясо в пищу употреблять. Потому что слух был, что эпидемия эта – от таких мелких глистов пошла, типа червячков, которые и под микроскопом разглядеть трудно. Они с кометы упали и размножились. И уж если их радиация не убила и пролёт через атмосферу, то кипячением и подавно их не возьмешь. Не знаю, проверял ли кто вообще этот факт. За что купил, за то и рассказываю. Но на мясо, говорю, смотреть вообще не хотелось, особенно после того, как с зомби намахаешься. Опять я отвлёкся, извините. Это всё с непривычки, давно с живыми людьми не разговаривал.

И значит, бегу я по крыше и кричу:
- Митя, стреляй, стреляй! Где твоя Сайга, Митяяяяя!

А Мити нигде нет, только лыжня по крышам. Я-то лыжи снял, когда антенну отдирал, и бегу, как дурак. Хорошо, наст ещё не протаял, если и проваливался, то максимум по колено. Но все равно неприятно, особенно когда за тобой молча гонится лютый медведь-зомби полтора метра в холке.

Лыжня обрывается у разлома в крыше пекарни. В сентябре здесь из трубы ещё дым шёл, мы с сопки видели. Значит, либо хлеб пекли, либо кто жил. В любом случае – что-то съедобное могло остаться. Митяй, стало быть, либо за едой спустился, либо так провалился. Но я долго не раздумывал. Оглянулся назад, прикинул скорость медведя и собственные силы, и сиганул в дырку.

Там темно, как в шахте у негров, но вы бы на моём месте тоже бы тогда прыгнули, даже если бы оттуда вам подмигивал сам сатана. Уж больно как-то не хотелось помирать в ближайшие секунды от удара тридцатисантиметровых когтей, а потом, небось, ещё и вставать зомбяком, распотрошённым и располовиненым так, что мама не горюй.

Пролетел я метров пять, но упал на высокую горку из снега, что через дырку в крыше насыпался. Выполз, отплевываясь, и тут, чую, кто-то хватает меня за плечи.
- Тссс! – говорит Митя. – Я тут чан нашёл с тестом для сдобных булочек. Оно за зиму смерзлось, но вроде сохранилось неплохо. Я уже попробовал. Не хвоёвый вкус, доложу тебе.
- А так что ж не позвал меня, ирод?!
- Молчи, дурень! – шикает он и показывает вокруг пальцем.

Свет через верхние окна падает слабый, но разглядеть, что творится в бывшей пекарне, ещё можно. Я оглядываюсь и вижу застывшие белые фигуры, покрытые то ли инеем, то ли мукой.
- Я так думаю, это пекарская команда, - говорит Митя. – И они тут повсюду. Похоже, они пекли до последнего. Ну, к их чанам я бы не рискнул подойти, а вот со сдобным тестом был закрыт на герметичную крышку.
- Ты уверен?
- Конечно! Ведь дрожжам кислород, наоборот, вреден. Поэтому тесто закрывают наглухо.

Подходим мы к открытому чану, я достаю свой перочинный нож, а Митяй – свой тесак, и начинаем ковырять помаленьку. Вкусно так, что аж зубы сводит и руки трясутся.
- Как мороженка, - говорю.
- Ага, - отвечает Митяй. – Сахара и молока не пожалели. Видать, сыпанули всё, что осталось в запасах.

Тут раздаётся хруст и мы видим, как один из пекарей, на которых падает солнечный свет из окна, медленно поворачивает голову.
- Выбираться надо, - говорит Митя. – Таять пошли, суки. Счас чан закроем, чтобы не залапали, а сами ночью вернёмся.

Я горько усмехаюсь и отрезаю ещё один кусок теста, на этот раз побольше.
- А не спеши, товарищ, - говорю. – Там на крыше нам слаще не будет.
- Что-то хочешь сказать или просто время тянешь, чтобы брюхо тестом набить? Так смотри, с голодухи может заворот кишок сделаться, если жрать без меры. Пошли уже, выберемся и заляжем. Килограммчик счас отрежем, этого до ночи хватит дотянуть…

Слышится глухой удар. У ещё одного зомбаря под окном отваливается кисть правой руки – вместе с тяжёлым черпаком, который он держал. Но это его не смущает, напротив, он как бы приходит в себя и начинает водить мордой из стороны в стороны. Судя по всему, с места сдвинуться пока не может, но нас уже заметил.
- Бежим, - шепчет Митя.
- Некуда, - отвечаю. – На крыше медведь.

И действительно, сверху слышится такой топот, будто прискакала вся конница Буденного, да ещё и вместе с Чапаевым, который по такому поводу наконец-то выбрался на берег Урала.
Шум нарастает. Сверху сыпется снег, в зале медленно, как самозаводящиеся куклы, начинают двигаться бывшие пекари. И по их глазам видно, что сдобными булочками с нами они делиться не намерены.
- Сегодня вечером будут пироги с фаршем, - говорю я. – Только мы их уже не попробуем.
- Ага, - говорит Митя и вздыхает. – Ну что ж, тогда хоть нажрёмся что ли до отвала.

И вот мы стругаем сдобное тесто, замешанное, походу, на самой ядрёной сгущёнке, и отправляем его в свои желудки. Едим крупными кусками, глотая и почти не разжевывая, а по мордам слёзы и сопли катятся – то ли от счастья, то ли от обиды, что так хорошо едим и последний раз в жизни. От ледяного теста начинает саднить горло, а в желудке будто кто-то кучу льда наложил. Но мы продолжаем жрать, стараясь запихать в себя как можно больше. Помирать – так хоть с полным желудком.

Медведь-зомби падает с крыши и, расшвыривая пекарей, начинает двигаться по залу. Оттаявшие люди присоединяются к нему в этом танце, кто на ногах, кто ползком. Мы стоим у чана, как философ Хома в церкви с панночкой, но нас пока никто не то чтобы не трогает – как будто и не замечает вовсе. Трясёмся и жрём, жрём и трясёмся.
- Бог дал нам шанс поесть спокойно, - вдруг говорит Митяй. – Но я уже не могу больше есть. Ещё чуть-чуть и лопну. Пусть уже они жрут. Господи, ты слышишь?

И он бросает охотничий нож в чан и идёт прямо в толпу шатающихся зомби, нарочито их расталкивая и задевая плечом. Но они на него – ноль внимания, как будто он один из них.
Я поднимаю ножик Митяя, закрываю чан на герметичную крышку и иду вслед за ним. Мертвецы касаются меня, но не хватают, их морды качаются передо мной и отворачиваются в сторону, как будто бы меня и нет.

В животе у меня лёд, но на душе тепло. Я догоняю Митю.
- Хватит уже истерить, - говорю. – Я же даже расстрелять тебя не могу за панику, потому как пистолет у меня ржавый.
- Что это? – говорит Митя. – Они нас игнорируют?

Я беру его под руки и вывожу из пекарни, мимо всех праздношатающихся пекарей и медведя-зомби, который переворачивает незакреплённые чаны, как пустые тарелки.
- Друг мой, ещё бы они нас не игнорировали. Знаешь, где у человека находится главный источник тепла?
- В сердце? В голове?
- В желудке и кишечнике, Митя. Там, где идут главные химические реакции по извлечению калорий. И как думаешь, после того, как мы набили брюхо ледяным тестом, нас хоть одна собака отличит на тепловизоре от зомби?
- Так ты думаешь, они отличают нас от себя по теплу?
- Ну а сам-то как думаешь, Митя? Сам-то как думаешь?

И тогда он смеётся и говорит:
- Думаю, что ночью надо вернуться и нарубить кирпичей из теста, сколько сможем.

.
.
.
.
ЗЫ: Этот текст написан в рамках персонального испытания духа и тренировки дисциплины "Зомби Челлендж"
ВРЕМЯ 2 часа с 20 минутам оверквоты. Опять вышел из графика.
ОБЪЕМ 12 535 знаков
ЧИТ придумывал на ходу, но горы, посёлок и пекарня мне знакомы, так что картинку рисовал по знакомым воспоминаниям. Сначала были горы и шутка про сноубордиста, остальное придумал на ходу.
УТЯЖЕЛИТЕЛЬ нет

ЗЗЫ в два последних рассказа заглядывал в Википедию, чтобы факты были верными. Возможно, на этом теряю время и получаю оверквоту.
Tags: ЗомбиЧеллендж
Subscribe

  • Монитор опасности в обществе

    Не знаю, мониторят ли правительства блоги или нет, но для меня совершенно очевидно стало, что как минимум один монитор следовало бы завести.…

  • Быстрый перевод слова - Y-Translate

    Идеальный инструмент для быстрого перевода слов - Y-Translate, плагин для Firefox Почему идеальный? Потому что, если плагин включен, он выдает…

  • Дзен GTD

    Дэвид Аллен особо интересен тем, что он предлагает отключить волнение разума с помощью очень простого дзена. И, блин, снова ни одна сука не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments